Калягин Г

Калягин Г.В.

КООПЕРАЦИЯ В ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКЕ: ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

Потенциал кооперативной собственности как института в России в последние годы вряд ли можно назвать полностью или хотя бы в значительной степени раскрытым. Если во всем остальном мире (по крайней мере в том мире, который принято называть цивилизованным) кооперация является одной из составных частей экономической системы, где она «заполняет уготованную ей «нишу», обслуживая те слои населения, у которых есть потребность выхода на рынок, но которым не под силу это делать без взаимодействия с другими носителями таких же потребностей» [Фаин Л.Е., 1996, с. 17—18], то в нашей экономике кооперация либо объявляется панацеей от всех бед, либо из повседневной экономической практики и посвященного ей законодательства вообще исчезает такое понятие.

Нас же интересуют, во-первых, институциональные предпосылки развития кооперации в переходной российской экономике (для анализа этих предпосылок будет использована трехуровневая схема исследования О. Уильямсона), во-вторых, специфические преимущества институтов кооперативной собственности в переходной экономике. Но сначала нужно определить само понятие переходной экономики.

5.1. ПОНЯТИЕ ПЕРЕХОДНОЙ ЭКОНОМИКИ

В литературе достаточно четко прослеживаются два основных подхода к определению этого понятия. Первый, назовем его нормативным, характерен, в первую очередь, для западных экономистов неоклассического направления. В качестве примера приведем определение переходной экономики, данное американским профессором Л.Т. Гайгером: «Переходная экономика (transitional economies) — экономика, в которой осуществляется переход к экономической системе, где цены, формируемые под воздействием сил спроса и предложения, определяют, что производить и какие ресурсы использовать в производстве благ» [Гайгер Л.Т., 1996, с. 551]. Иными словами, в соответствии с этим определением задана конечная цель перехода — рыночная экономика западного типа в понимании таких экономистов, через эту цель, собственно, переходная экономика и определяется. Недостатки такого определения лежат на поверхности: ставя развитую экономику западного типа в качестве конечной цели, оно искусственно сужает границы исследования; в определении не учитываются возможности достижения этой цели; наконец, совсем не все так просто и с самой целью — весьма спорным представляется утверждение, что современная развитая экономика — это экономика, где цены во всех или в подавляющем большинстве случаев формируются игрой спроса и предложения и где, таким образом, установленные цены определяют в конечном итоге процесс аллокации ресурсов.

Более того, нормативное определение переходной экономики провоцирует расширительную трактовку этого термина: под странами с переходной экономикой понимаются все страны, не относящиеся к числу развитых (см., в частности, [Гайгер Л.Т., 1996, с. 51-53]).

Место, занимаемое российской экономикой, в соответствии с нормативным определением — это переходная экономика нового типа, «экономика, в которой осуществляется переход от централизованно-контролируемой экономической системы с высоким уровнем специализации производства и развитым централизованным обменом товаров и услуг к рыночной экономике» [Гайгер Л Т 1996,с.551-552]

Принципиально иной подход, назовем его позитивным, к определению понятия переходной экономики свойствен, в частности, для отечественных экономистов В.В. Радаева и А.В. Бузгали-на. По словам Радаева, «переходная экономика по своей природе есть особое состояние в эволюции экономики, когда она функционирует именно в период перехода общества от одной исторической ступени кдругой» [Радаев В.В., 1995а, с. 37—38]. С этим определением связаны и основные черты переходной экономики. Этих черт Радаев выделяет пять:

1) переходная экономика представляет собой неустойчивую
систему, т.е. если в устойчивой системе при нарушении равновесия происходит более или менее автоматический возврат к прежнему состоянию, то в системе неустойчивой возврат к прежнему состоянию практически невозможен: «Изменения развития в переходной экономике, можно сказать, носят "безвозвратный" характер» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

2) возможны качественно различные варианты достижения равновесного состояния. «Итоги развития переходной экономики могут быть варианты» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

3) для переходной экономики характерны особые переходные экономические формы;

4) противоречия переходной экономики — «это противоречия не функционирования, а развития» [Радаев В.В., 1995а, с. 39];

5) историчность переходной экономики, причем под историчностью здесь имеется в виду то, что в институциональной экономической традиции именуется проблемой зависимости от траектории предшествующего развития (path dependency problem).

К этой точке зрения близка точка зрения А.В. Бузгалина. Для переходной экономики, по Бузгалину, характерна «неорганическая гетерогенная смесь ряда принципиально разнородных, противоположных экономических отношений». Поэтому и сама переходная экономика «может быть охарактеризована как процесс дивергенции ("разбегания") этой прежде синкретичной, но при этом неорганической системы» [Бузгалин А.В., 1994, с.18]. А.В. Бузгалин выделяет три важнейших качества переходной экономики: во-первых, для нее характерен «системный кризис трансформационного процесса» [Бузгалин А.В., 1994, с. 21]; во-вторых, в такой экономике решающее значение приобретают неэкономические факторы; в-третьих, «социально-экономическое время в переходной экономике течет нелинейно и небывало... быстро, а социально-экономическое пространство имеет неустойчивые границы и раздробленно» [Бузгалин А.В., 1994, с. 22].

Очевидно, что позитивное определение переходной экономики обладает целым рядом сравнительных преимуществ перед нормативным определением. Поэтому выделим основные черты переходной экономики в соответствии с таким подходом к этому феномену.

1. Для переходной экономики свойствен относительно низкий уровень доверия между людьми, что объясняется главным образом несовершенством институциональной среды и отсутствием действенных механизмов контроля и защиты прав личности и прав собственности.

2. В этих условиях оптимальными становятся краткосрочные оппортунистические стратегии (по принципу «хватай и беги»), а осуществление любых кооперативных действий (в широком смысле этого слова) сталкивается с серьезными трудностями.

3. Совместное производство благ в переходной экономике, таким образом, сведено к минимуму.

4. Средний уровень доходов населения по сравнению с устойчивыми экономическими системами относительно низок.

5.2. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ

РАЗВИТИЯ КООПЕРАЦИИ В ПЕРЕХОДНОЙ

ЭКОНОМИКЕ РОССИИ

В настоящем разделе будут рассмотрены институциональные предпосылки развития кооперации в российской переходной экономике. Для этого обратимся к трехуровневой схеме исследования, предложенной О.И. Уильямсоном (рис. 5.1) (см. [Шастит-коА.Е., 1998, с. 33; Williamson O.E., 1995, р. 29]). Эта схема отражает взаимосвязи между индивидами, институциональными соглашениями и институциональной средой.

Первые три типа зависимостей (выделенные на схеме) являются, по Уильямсону, важнейшими, первостепенными.

В соответствии с этой схемой в данном разделе мы проанализируем воздействие, которое оказывают в российской переходной экономике на кооперативные институциональные соглашения мотивационные установки индивидов, институциональная среда, господствующие неформальные нормы, а также другие институциональные соглашения.

5.2.1. Кооперативное институциональное соглашение и поведенческие предпосылки.

Для того чтобы понять особенности поведенческих предпосылок сегодняшней России, вернемся еще раз к «дилемме заключенного» (рис. 5.2). Для классической «дилеммы заключенного» свойственны следующие предпосылки:

1. Игра состоит из одной партии, последняя, в свою очередь, состоит из одного хода. Применительно к более широкой ситуации эта предпосылка равнозначна предпосылке о единичной частоте трансакций.

2. Ни тот, ни другой игрок не располагают информацией о поведении своего контрагента в прошлом в схожих ситуациях. Поэтому «формирование ожиданий на основе прошлого опыта не возможно» [Шаститко А.Е., 1998, с. 80]. Иными словами, эта предпосылка предполагает очень высокий уровень неопределенности.

3. У игроков отсутствует ex ante возможность обмена информацией, что еще более увеличивает уровень неопределенности.

4. Возможности компенсационных выплат между игроками отсутствуют (эта предпосылка в действительности представляется вырожденной).

При таких предпосылках равновесной, по Нэшу, будет стратегия «признаваться, признаваться», хотя оптимальная стратегия, по Парето, — «не признаваться, не признаваться» (заметим, что цифры на рисунке означают количество лет, проведенных в заключении). Иными словами, в условиях достаточно высокого уровня неопределенности и низкой частоты трансакций оптимальной стратегией, по Нэшу, будет стратегия, которую можно назвать оппортунистической. Общество, где подобные ситуации преобладают, — это Гоббсова «война всех против всех».

Основным параметром, определяющим сравнительную эффективность (или неэффективность) той или иной стратегии поведения в обществе, является уровень неопределенности, так как частота трансакций на макроуровне не имеет в рассматриваемом контексте решающего значения. То есть чем выше уровень неопределенности в обществе, тем более эффективной, в общем случае, окажется оппортунистическая стратегия, предполагающая достижение краткосрочных целей, тем сложнее будет осуществить какие бы то ни было коллективные действия и тем дальше в итоге экономика этого общества окажется от оптимального, по Парето, состояния.

Как заметил Д. Порт, «при наличии слабо защищенных прав собственности, недостаточного претворения законов в жизнь, наличия барьеров для вхождения, монополистических ограничений фирмы, стремящиеся к максимизации прибыли, склонны избирать краткосрочную стратегию и эксплуатировать небольшой основной капитал, а также сохранять малые размеры. Самыми выгодными занятиями становятся торговля, перераспределение или операции на черном рынке. Крупные фирмы с большим основным капиталом могут существовать только под покровительством правительства, пользуясь субсидиями и тарифной защитой и выплачивая обществу определенную компенсацию. Такое сочетание вряд ли может способствовать эффективности производства» [Норт Д., 1997, с. 92]. Именно такая ситуация и сложилась в сегодняшней России.

Высокий и даже очень высокий уровень неопределенности, характерный для сегодняшней России, с одной стороны, вроде бы самоочевидный факт, с другой — этот факт все-таки нуждается в эмпирическом подтверждении. Косвенно и приблизительно уровень неопределенности можно оценить по величине доставляемых общественных благ. Поскольку научные исследования и здоровье являются едва ли не классическими общественными благами, в табл. 5.1 представлен уровень государственных расходов по этим статьям в некоторых странах.

Такое положение вещей двояко сказывается на развитии институтов кооперативной собственности. С одной стороны, высокая неопределенность снижает склонность к коллективным действиям и уменьшает размер предоставляемого коллективного блага, с другой — неопределенность отрицательно воздействует не только на кооперативные институциональные соглашения, но и на большинство других, а специфический актив кооперативов — кооперативная идеология — позволяет во многих случаях существенно снизить уровень неопределенности и, тем самым, обеспечить институтам кооперативной собственности весьма существенные конкурентные преимущества.

Косвенным следствием высокой структурной неопределенности является доминирование в структуре жизненных ценностей индивидов ориентации на частную жизнь, а не на социум, что подтверждается и социологическими исследованиями (см. [Катульский Е., 1998]). С этим также связана и исповедуемая большинством россиян этика прагматизма. В идеале, подавляющее большинство опрошен

ных хотели бы «иметь высокооплачиваемую работу с низкой интенсивностью труда, выполнять рутинный по содержанию труд. В процессе экономических преобразований они проявляют интерес в первую очередь к перераспределительным отношениям, будучи в то же время мощной оппозицией техническим нововведениям, требующим повышения профессионального мастерства» [Катульский Е., 1998, с. 97].

Другим следствием высокого уровня неопределенности в обществе является, во-первых, увеличение значения, уже сформировавшихся однородных общностей, где сравнительно низки издержки оппортунистического поведения. Не случайно, например, большинство кредитных союзов в нашей стране создается на базе уже сложившихся общностей: при давно существующих предприятиях, со сложившимся трудовым коллективом, объединяют людей, работающих в одной сфере (хотя и необязательно на одном предприятии). Во-вторых, высокий уровень неопределенности в обществе увеличивает роль организаторов и руководителей кооперативов. Авторитет руководителя служит своего рода гарантией (причем, как для аутсайдеров, так и инсайдеров) от оппортунистического поведения.

В целом, господствующие в сегодняшнем российском обществе поведенческие предпосылки нельзя назвать благоприятными для развития кооперативных институтов.

5.2.2. Кооперативные институциональные соглашения и институциональная среда

Роль воздействия институциональной среды на кооперативные институциональные соглашения в России трудно переоценить. Наверное, самым ярким примером такого воздействия может служить деятельность старательских артелей. Остановимся коротко на истории взаимоотношений власти и золотодобытчиков.

Первые артели появились в России в 1814 г., и это не только старейший вид кооперации, но и, как показывает опыт, самый эффективный способ организации золотодобычи. Если в 1913 г. в России было добыто 61,8т золота, из которых 59% приходилось на долю артелей старателей, то к 1924 г. добыча сократилась более чем вдвое. «Причиной было резкое уменьшение числа старателей, вследствие необеспеченности заработка из-за несовершенства ценообразования на золото и неправильной политики профорганов и финансовых органов, рассматривавших старателей как кустарей» [ТаракановскийВ.И., 1998, с. 54].

После этого правительство приняло ряд мер для исправления создавшегося положения, в частности, постановлением от 23 сентября 1924 г. старательский заработок был освобожден от налогообложения. Когда же в 1938 г. правительство ввело ряд ограничений на работу артелей, уровень старательской добычи золота снизился на 43%. В результате в 1940 г. решения 1938 г. были отменены как ошибочные.

В годы Советской власти производительность труда на государственной золотодобыче составляла 200—300 г золота в год на человека, тогда как в артелях производительность в среднем составляла 2—2,5кг.

Сегодня артельная золотодобыча вновь оказывается на грани исчезновения, несмотря и во многом даже благодаря введению свободных цен на золото. «Центральный банк с 15 июля 1997 г. ввел в действие временный порядок установления котировок покупки и продажи драгметаллов: при покупке цена минус 2% от лондонского фиксинга, при продаже — плюс 2% от лондонского фиксинга за 1 г золота. С 1 октября 1997 г. Минфин РФ установил цену на закупаемое Гохраном золото, равную цене лондонского рынка (вечерний фиксинг) на день, предшествующий оплате, минус 1% (1% — это расходы Гохрана по приему, хранению и реализации золота).

Коммерческие банки, ссылаясь на то, что они, купив золото у золотодобытчиков, перепродают его Центральному банку России, установили при покупке цену от минус 3% до минус 8% от лондонской цены. Цена на лондонском рынке упала за два года на 12— 18%, а цены на материальные ресурсы за это время возросли в 1,5 раза. Потери старателей от полученных векселей и несвоевременной оплаты за сданное золото составили сотни миллиардов рублей. В то же время заметно нарастили капитал коммерческие банки, и условия для этого, как ни странно, были созданы Правительством и Центробанком РФ.

Следующим направлением либерализации цен рынка драгоценных металлов стало заметное сокращение объема госзаказа на добычу золота. Гохран, в пределах средств, выделяемых бюджетом 1998 г. на покупку драгметаллов и драгкамней, принял решение закупить 60 т золота, в том числе у добывающих предприятий — 55 т. Определены недопроизводители — поставщики металла в Госфонд России. Из всех добывающих структур, а их порядка 400, будут задействованы 30—35. В их число включены только 6 артелей старателей с общим объемом добычи 14т золота в год. Оставшиеся артели старателей с годовой добычей 45 т золота в год будут продавать его коммерческим банкам, так как Центробанк РФ, согласно действующему законодательству, не может купить это золото непосредственно у недропользователей [Таракановский В. И. 1998, с. 60].

Кроме того, сумма налогов составляет для золотодобытчиков более 40% от стоимости добытого и реализованного металла. Все сказанное объясняет более чем плачевное положение с добычей российского золота и буйный расцвет полукриминальных кланов «Чечензолото» и «Ингушзолото», занимающихся в первую очередь скупкой ворованного золота. Действует тот же самый закон: работают артели — есть добыча золота, нет артелей — нет добычи.

Возникает вопрос: почему золотодобыча так сильно тяготеет к кооперативной форме организации производства? Не вдаваясь в глубокий анализ этой проблемы, можно сказать, что при других формах организации золотодобывающей отрасли возникают запретительно высокие издержки спецификации и защиты прав собственности, что связано с практической невозможностью осуществления полноценного контроля за старателями и связанным с этим постконтрактным оппортунизмом. Едва ли не решающую роль в преодолении этой проблемы в рамках артели старателей играет кооперативная идеология.

Рассмотрим теперь в целом сегодняшние взаимоотношения российской институциональной среды с кооперативами.

В настоящее время основными федеральными документами, регулирующими деятельность кооперативов, являются: Гражданский кодекс Российской Федерации; Закон «О потребительской кооперации в РФ» 1992 г. (в новой редакции, принятой 11 июня 1997 г.); Федеральный закон «О производственных кооперативах» 1996 г.; Федеральный закон «О сельскохозяйственной кооперации» 1995 г. Однако, во-первых, имеющаяся законодательная база явно недостаточна, она просто не в состоянии охватить все сегодняшние реалии кооперативного движения России, а во-вторых, и к этой имеющейся законодательной базе у кооператоров существует масса претензий.

В частности, согласно ст. 116 Гражданского кодекса Российской Федерации потребительские кооперативы являются некоммерческими организациями, однако п. 5 этой статьи содержит положение о распределении доходов от предпринимательской деятельности между членами потребительского кооператива, что прямо противоречит Закону «О некоммерческих организациях». Более того, ст. 1 этого закона гласит, что данный закон не распространяется на потребительские кооперативы.

Статья 31 принятого позже Закона «О потребительской кооперации в Российской Федерации» относит союзы потребительских обществ к некоммерческим организациям, однако статус потребительских обществ в данном законе не прописан. Этот статус зафиксирован в Примерном уставе потребительского общества, принятом еще позже, однако и здесь указанное выше противоречие сохранилось: с одной стороны, согласно ст. 1.3, потребительское общество является некоммерческой организацией, а с другой — в ст. 4.1 сказано, что потребительское общество имеет право распределять доходы между пайщиками, привлекать заемные средства, как от пайщиков, так и от иных лиц, осуществлять кредитование пайщиков. Все это не соответствует статусу некоммерческой организации.

Финансовый результат, полученный потребительским кооперативом от предпринимательской деятельности, рассматривается законом как доход потребительского кооператива, но не как прибыль. Доходы, полученные потребительским кооперативом от предпринимательской деятельности, осуществляемой кооперативом в соответствии с законом и уставом, распределяются между его членами (п. 5 ст. 116 ГК РФ). Это последнее положение противоречит мировым традициям функционирования некоммерческих организаций. «В мировой практике статус «некоммерческих» получают организации в том случае, если их деятельность направлена на благотворительность или достижение тех или иных целей в сфере образования, здравоохранения, религии, культуры, искусства, спорта, коммунальной инфраструктуры» [Альштуль Г.Н., 1996, с. 67].

Нельзя согласиться и с делением кооперативов только на два основных вида, как это принято в Гражданском кодексе Российской Федерации. «Практика мирового кооперативного движения выработала другой подход к подразделению кооперативов: сельскохозяйственные кооперативы, объединяющие сельскохозяйственных товаропроизводителей; потребительские кооперативы (преимущественно в сфере торговли, снабжения, сбыта товаров и оказания услуг) кредитные (банки, общества взаимного кредитования); страховые; производственные, называемые также индустриальными или рабочими... жилищные, жилищно-строительные и др., именуемые иногда коммунальными, т.е. обслуживающие коммунальные нужды населения» [Абова Т.Е., 1996, с. 4—5]. Подобная детальная юридическая классификация позволяет избежать недоразумений, которые пока свойственны отечественному законодательному регулированию кооперативного движения.

Далее, в соответствии с Законом РФ «О банках и банковской деятельности» установлено, что организационно-правовой формой кредитных учреждений могут быть только хозяйственные общества. Такой подход полностью исключает создание кооперативных банков. Закон «О кредитных потребительских кооперативах граждан (кредитных потребительских союзах)» пять раз отклонялся Президентом РФ, причем в декабре 1999 г. был отклонен текст, предложенный самим президентом во время предыдущего отклонения в июле 1998 г.: кредитные потребительские кооперативы граждан — это один из видов потребительской кооперации, и, следовательно, они являются, в соответствии с действующим в нашей стране законодательством, некоммерческими организациями.

С другой стороны, положительные изменения в институциональной среде все же происходят. В качестве примера можно привести принятие в декабре 1995 г. Закона «О сельскохозяйственной кооперации». С этого момента развитие сельскохозяйственной кооперации в России заметно ускорилось (табл. 5.2).

Однако, следует заметить, что приведенные цифры не могут свидетельствовать о значительных успехах в развитии сельскохозяйственной кооперации, так как, во-первых, подавляющее большинство кооперативов убыточно (это, впрочем, касается и большинства сельскохозяйственных предприятий других форм собственности), а во-вторых, показатели развития российской сельскохозяйственной кооперации сильно уступают аналогичным показателям многих развитых стран (табл. 5.3).

Можно привести еще довольно много примеров относительно благоприятного воздействия институциональной среды на развитие кооперативных институтов, это касается, в частности, местных законов, принятых в Волгоградской и Вологодской областях (см. [Агеева Н.М., Глущенко А.В., 1998; Косуля Н., 1999]), однако в целом сложившуюся в сегодняшней России институциональную среду никак нельзя назвать благоприятствующей этому развитию.

5.2.3. Кооперативные институциональные соглашения и неформальные правила

Кооперативная форма хозяйствования признается многими исследователями (в первую очередь историками) вековой российской традицией. Кооперативная собственность в России имеет своим началом традиционное общинное землевладение (см. [Чернышевский Н.Г., 1948, с. 151; Лященко П.И., 1956, т.1, с. 136-137] и др.). Само слово «артель» происходит от тюркского «орта», что означает «община». В.В. Холодков описывает трансформацию общины в производственный кооператив следующим образом: «Общинное владение не представляло собой ни юридического лица, ни общей собственности в ее римской или германской формах. Для того чтобы община с целью более удобного гражданского оборота превратилась в юридическое лицо, а ее полномочные члены при этом не утратили статуса субъектов хозяйствования на принципах единогласия и круговой поруки (солидарной ответственности), она должна была стать производственным кооперативом. Поэтому община, в сущности, естественным путем эволюционировала в производственный кооператив, которым она во многом уже являлась. В ней сложились основные принципы трудовой этики производственной кооперации как организационно-правовой формы» [Холодков В.В., 1998, с. 15].

Таким образом, можно было бы говорить о благоприятном воздействии господствующих в современном российском обществе неформальных правил на институты кооперативной собственности. В сущности, так оно и было несколько лет назад, о чем свидетельствует российский опыт приватизации промышленных предприятий: 65% работников выбрали второй вариант льгот, позволявший трудовому коллективу стать собственником контрольного пакета акций. Однако события последнего десятилетия изменили систему неформальных норм не в лучшую для кооперативных институтов сторону. Это связано с двумя моментами.

Во-первых, высокий уровень неопределенности и господство стратегий, предполагающих максимизацию полезности в краткосрочном аспекте, связаны с набором неформальных правил, затрудняющих совместное производство благ (а кооперативная собственность как раз и связана с таким их производством). Это затрудняет создание и функционирование кооперативов, увеличивая как издержки оппортунистического поведения внутри группы (речь идет прежде всего об издержках отлынивания), так и издержки, связанные с взаимоотношениями кооператоров с аутсайдерами.

Примером первого рода может служить невозврат займов членами кредитного союза. Пример второго рода — уже описанная выше ситуация, когда принятая одно время в нашей стране практика задержки платежей коммерческими банками отрицательно сказывалась на деятельности золотодобывающих артелей.

Во-вторых, кооперативные идеи воспринимаются людьми сквозь призму предыдущего опыта кооперации (и квазикооперации). В этом плане самым показательным является пример развития традиционной потребительской кооперации в России.

Сегодня можно констатировать едва ли не полное отсутствие потребительской кооперации в нашей стране: определенное значение имеют лишь гаражные и дачные потребительские кооперативы, сохранившиеся с советских времен.

Классическая потребительская кооперация ассоциируется в России с деятельностью Центросоюза. Эта организация практически не имеет никакого отношения к потребительской кооперации. Эту мысль подтверждает тот факт, что подавляющее большинство «кооператоров», входящих в Центросоюз, просто не знают, что они таковыми являются. Кроме того, каждый желающий может эмпирическим путем убедиться, что цены в магазинах Центросоюза РФ выше средних розничных цен, а организация торговли продолжает оставаться на крайне низком уровне. Убыток от деятельности Центросоюза составил в 1995 г. 600 млрд руб., а в 1996 г. — 347 млрд руб. [Стенограмма Первой Международной конференции по проблемам производственной кооперации в России, 1996, с. 136]11.

«Фактором саморазрушения кооперативного движения стала перешедшая с прошлых лет практика управления кооперативной деятельностью по схеме: "сверху вниз", т.е. по директивам, поступающим к кооперативам от союзов, ими же созданных. Изменилась внешняя риторика, но суть во многих случаях осталась прежней: руководители кооперативных союзов рассматривают себя в качестве "высшего звена", а первичные кооперативы считают "низовыми" организациями» [Дахов И., 2000, с. 94].

Внешний эффект от деятельности Центросоюза заключается в том, что сама идея потребительской кооперации воспринимается в обществе через призму его практики и вполне естественно, что традиционной потребительской кооперации в России практически не существует.

Приведенный пример касается не только взаимодействия кооперативных институциональных соглашений с господствующими в обществе неформальными нормами, но и, в первую очередь, взаимоотношений между кооперативными соглашениями.

5.2.4. Влияние институциональных соглашений друг на друга

Это влияние в наших условиях выступает в трех главных формах: 1) кооперация между институциональными соглашениями; 2) конкуренция; 3) производство положительных или отрицательных экстерналий.

Примером кооперации институциональных соглашений может служить весьма распространенная сегодня практика создания кредитных союзов при предприятии. В этом случае общность людей, неизбежно возникающая при их достаточно продолжительной совместной работе, служит мощным институциональным ресурсом, достающимся кредитному союзу бесплатно. При отсутствии такой общности целенаправленные инвестиции в ее создание, в условиях низкого уровня доверия между людьми, оказались бы запретительно высокими, и кредитный союз, скорее всего, не смог бы возникнуть.

Пример конкуренции — взаимоотношения кредитных кооперативов с коммерческими банками. По словам директора Научно-исследовательского института Центробанка Игоря Бубнова, в конкурентной борьбе с банками «сельские кредитные кооперативы могут только выиграть. Их преимущество состоит в том, что они хорошо знают потребности клиентов, так как работают в среде, которую хорошо знают», а «филиалы банков, находящиеся в сельской местности и малых городах, привязаны к процентной политике головной конторы. Если банки и выдают кредиты, то на короткий срок, что не дает возможности регионам развивать малое предпринимательство. Проблема решается, если возникает локальный институт» [В конкурентной борьбе с банками выиграют кредитные кооперативы, 1998, с. 20]. Однако сельские кредитные кооперативы не торопятся вытеснять коммерческие банки, и связано это, кроме всего прочего, с рентоориентированным поведением банков, которое, в частности, проявляется в нелегкой судьбе Закона «О кредитных потребительских кооперативах граждан (кредитных потребительских союзах)» (см. ранее).

Сегодня в России практически не существует кооперации в сфере жилищного строительства. Такое положение вещей в значительной степени связано с отрицательными внешними эффектами, создаваемыми разного рода финансовыми, инвестиционными, риэлтерскими и тому подобными компаниями, об оппортунистическом поведении которых всем хорошо известно. Продемонстрируем на графике, каким образом отрицательные эктерналии снижают объем предоставляемого коллективного блага и величину потребительского излишка (рис. 5.3).

При наличии полной информации спрос на коллективное благо, предоставляемое потребительским кооперативом, отражает кривая tt, но отрицательные внешние эффекты опускают ее до положения dd. Таким образом, спрос на коллективное благо по цене Рг устанавливается на уровне Qt, а совокупный потребительский излишек при этом равен площади треугольника dP^Z. Если бы внешних эффектов не существовало, спрос на коллективное благо при цене Р установился бы на уровне Qn и совокупный потребительский излишек был бы равен площади треугольника £/yV.

На самом деле в рассматриваемом случае нельзя даже говорить о том, что коллективное благо будет предоставлено в объеме, равном Qz, так как принятая на графике предпосылка об абсолютной делимости коллективного блага не является в действительности реалистичной.

Что касается положительных экстерналий, то примером такого рода взаимодействия может служить опять же создание кредитных союзов при предприятиях. Внешним эффектом в данном случае является формирование достаточно однородной общности людей, что значительно облегчает создание кредитного союза.

Итак, хотя на развитие кооперативных институтов в России оказывают воздействие разнонаправленные институциональные факторы, но доминируют все же отрицательные. Этим и объясняется сравнительно слабое развитие институтов кооперативной собственности в России.